Слышны по всюду птичьи кукареки,
Поёт ворона, дрозд сосну ебашит.
А, может, дятел. В поле дровосеки
Воруют хворост, пахарь пашню пашет.
Весенний лес дурманит перегноем,
Говном медвежьим, волчьим и лисичим.
Я одурманен, хоть и так дурной я
В связи с перенесённым параличем.
Собак в восторге лезет на собаку
Иль на овцу, за неимением собаки.
И хоть по пояс грязь, по жопу слякоть,
Так восхитительно текут собачьи сраки.
Земля парит теплом, а, может, парит.
Ручей струит, а, может быть, струится.
Когда говно за место полушарий,
IQ всегда ползёт за минус тридцать.
Я в армию просился, но не взяли.
И в МВД сказали: «На хуй нужен!»
Зато теперь живу я с тётей Валей,
Ей наплевать, что я с башкой не дружен.
Ей пятьдесят, а мне слегка за двадцать.
Страшна, как чёрт, зато добра, как ангел.
Ведь я ж такой. Могу то обосраться.
То ночью спеть о лете в Чунга-Чанге.
То позабыть вдруг обо всём на свете,
То вспомнить то, что никогда не видел.
То хуй ей всунуть где то на две трети
И сразу вынуть, опасаясь СПИДа.
Зато, когда мой рот не брызжет пеной,
Я ношу на себя взвалю любую.
Пилой коровке накошу я сена
И топором капустки нашинкую.
И потолки белю я гуталином.
А время есть, бельё стираю в луже.
То сиську ей сосу за место сына.
То хуй ей в рот сую за место мужа.
И пусть хоть всё село ржет, зубы скаля,
Нам с ней комфортно, сухо и не грустно.
И есть теперь всегда у тёти Вали
В пастели хуй, а в погребе капуста.
И я несу подснежников букетик,
Хотя сожрать их так и подмывает,
Той, что ко мне добрее всех на свете,
На всё село призывно завывая.
И мы вдвоём, вдыхая воздух пьяный,
Пойдём хрустеть ледком весенних лужей.
Вот только Валя вставит глаз стеклянный
И ногу пристегнёт свою потуже.
Когда я смотрел ей в глаза
Язык прилипал мой к гортани.
Я помню, неделю назад
Я был ей представлен.По пьянее
Я нёс ей весь вечер хуйню,
Весь вечер краснел, как мальчишка.
Она ж амплуа инженю
Как раз уважала не слишком.
Она говорила «Ковбой,
Налейте - ка даме Мартини.
А может быть вы голубой?
По мягче сказать, светло-синий?
Ах нет! Так изволь брудершафт
Со мною испить непременно.»
Потом, вожделенно дыша,
Хватала меня за колено.
Затем обвила, как удав,
Лишила сознанья и воли,
Дыханием жарким обдав.
А я, задрожав, словно кролик,
Вползающий в страшную пасть,
Исчез в её огненном чреве.
Греха первородного сласть
(Спасибо Адаму и Еве,
И властному бородачу,
Что позже из рая их выпер)
Вкусив, я познал буйство чувств
И, как приложение, триппер.
Удалой нанайский парень,
Олениху в зад отрахав,
Взял комус, засунул в харю,
Заиграл сонату Баха.
Над тайгою льётся звонко
Песня древнего комуса .
А нанайская девчонка,
Почесав укусы гнуса
Сковырнув сегменты кала,
Что за зиму прикипели
К волоскам её анала,
Звон приветствует капели,
И оранжевое солнце,
Озаряющее сопки,
Фанзы мутное оконце
И подснежник первый робкий,
Острые макушки ёлок
Вместе с пихтами в комплекте,
Песней звонкой и весёлой
На нанайском диалекте.
А геолог бородатый,
Растянув в улыбке рожу,
Чисто бритую когда то,
Из палатки осторожно
Этой рожей огляделся,
Раздувая ноздри жадно,
Улыбнулся , вспомнил детство
И ручьи в листках тетрадных,
И девчонку, что портфелем
Колотил весною каждой,
Тайную мечту лелея
В жёны взять её однажды.
А нанайский вождь суровый
Опанас Сухое Тело,
Уроженец славный Львова,
В «Беломор» забил умело
Споры всяких мухоморов
И строчков глюциногенных,
И цветущие просторы,
Край родной, благословенный
Обозрев, запел на мове,
Одурманенный дурманом.
(Оставался бы во Львове
И не стал бы наркоманом)
И слились в едино песни
Над проснувшейся тайгою…
Уроженца Красной Пресни,
Бородатого изгоя
Только песни не слыхали…
Не слыхали и не надо.
Всё равно мудило знает
Только песни ЛЕНИГРАДА.
Снова жить на свете стоит,
Рвёт весна зимы оковы….
Заебись в тайге весною,
Хоть зимой совсем хуёво.
Роняли жёлтую листву
На город тополя
И повинуясь колдовству
Шального сентября
И лета бабьего теплу,
И золоту аллей,
Пуская слюни по еблу,
Я шёл на встречу к ней.
Я гладиолусы ей нёс,
Сжимая, словно меч,
С расчётом сунуть ей под нос
И тем её увлечь,
Чтоб возбудить в ней интерес
Интимный и т.д.,
Я приобрёл ей комбидрес
И ёршик для биде.
В нагрузку к препарату «КРОТ»
Я получил его.
И пусть в биде никто не срёт,
Да мало ли чего.
Залить бы надо двести грамм
Во внутрь для куражу.
Хоть я знавал немало дам,
Сейчас я мандражу.
Причины есть для мандража,
Сказать по русски коль,
Вполне оправданна менжа,
Но взял за гуж – изволь
Не пиздоболить, мол, не дюж
И чтоб быть в переди
Хоть на хуй намотай тот гуж,
А с круга не сходи.
Короче вот к чему я вёл.
Уж коль начать с нуля
Предмет моёй любви кобёл,
По фене говоря.
По русски коль – ориентир
У ней слегка не тот
И что касаемо до дыр,
Их не пускает в ход,
А, смело на природу – мать
Наклав из под хвоста,
Сама желает дам ебать
В различные места.
Но как то исхитрился я…
Мол, хоть ты не стара,
А всёж попробовать хуя
Давно уже пора.
Ведь жизнь одна и западло
Спалить её до тла,
Не вставив хер в своё дупло,
А лучше в два дупла.
А уж про рот я умолчал,
Ведь здесь не надо слов.
Минет - начало всех начал
В общении полов.
К тому ж надёжная печать
На говорливый рот,
А стоит даме помолчать,
За умную сойдёт.
Теперь к вопросу о менже
Я плавно подхожу.
Как я тут отмечал уже
Не зря я мандражу
А вдруг согласие сторон
Угаснет, как свеча?
А вдруг ей в мозг тестостерон
Ударит, как моча?
Взыграет в ней менталитет,
Суть вырвется из пут…
Сама ебла всех столько лет,
А тут её ебут.
В ней, доминируя, самец
Взревёт, как троглодит…
Конечно это не пиздец,
Но ливер холодит
И стынет, как у мертвеца,
Мой пах аж до колен,
Откель, по замыслу творца,
Произрастает член.
Они же применяют кнут
Для низменных утех!
Они ж в себя что хошь воткнут
У них, ни как у всех…
Ну хуй с ней, если языком
И пальцами двух рук,
И свежевыбритым лобком
Она ебла подруг.
А есливдруг наоборот?
Фальцетом запоёшь!
Что хошь мне в жопу затолкнёт,
Да хоть вот этот ёрш!
И я , прикинув, коли так,
Спасу хоть потроха,
Швырнул его в помойный бак
Подальше от греха.
